и его безумие
«Душевный строй располагает к катастрофе…»
Осип Мандельштам
В 1934 году в ночь с 16 по 17 мая в квартире Мандельштамов в Нащокинском переулке города Москвы до рассвета идёт обыск.
«Вот вам — за товарищеский суд!»
У Мандельштама были свои счёты с Алексеем Толстым, или, как его называли, Красным графом. Однажды, когда молодой литератор N. задолжал Осипу Эмильевичу 75 руб., Мандельштам, завидев его на улице, устроил драку, а потом обратился в товарищеский суд. Председателем был А. Толстой, который, пытаясь помирить стороны, заявил, что виноваты оба.
Позднее дверь одного из издательств внезапно распахнулась, и туда вбежал Мандельштам.
«Что случилось?»
«Мандельштам ударил Алексея Николаевича...»
Надежда Яковлевна потом скажет: «Получив пощечину, Толстой при свидетелях кричал, что вышлет его из Москвы». И добавит: «Он (А. Толстой) побежал жаловаться Горькому и тот пригрозил: «Мы покажем ему, как бить русских писателей!..»
Смерть ходила по пятам Осипа Эмильевича уже давно: 8 января 1934 года умер поэт Андрей Белый, и на похоронах на Мандельштама случайно упала крышка гроба — страшное предзнаменование, но поэт тогда с иронией сказал: «Я к смерти готов». Но касалась она даже тех, кого с ним связывало «дело». Так, например, следователь Шиваров, допрашивавший поэта, спустя некоторое время был арестован и покончил жизнь самоубийством.
После ареста Мандельштама поднялась большая волна поддержки во имя его спасания. Анна Ахматова «погрузилась в хлопоты»: добилась приёма у Енукидзе, одного из самых близких друзей Сталина, встретилась с Лидией Сейфуллиной, которая тотчас бросилась звонить знакомому чекисту, — всё напрасно. Потом Пастернак по совету Надежды Мандельштам обратился к Бухарину, Бухарин написал Сталину, Сталин позвонил Пастернаку.
До ареста он (Мандельштам) приходил со своей женой ко мне и высказывал свои опасения на сей предмет в связи с тем, что он подрался с Алексеем Толстым, которому нанес «символический удар»... Теперь я получаю отчаянные телеграммы от жены Мандельштама, что он психически расстроен, пытался выброситься из окна и т. д. Моя оценка О. Мандельштама: он — первоклассный поэт, но абсолютно несовременен; он — безусловно не совсем нормален; он чувствует себя затравленным и т. д.
За помощью к Бухарину Надежда Мандельштам обращалась и раньше, как, например, в конце 1930 года, когда благодаря Бухарину Осипу Мандельштаму была назначена персональная пенсия «за заслуги в русской литературе». Даже квартиру в Нащокинском переулке в Москве помог получить семье Бухарин. В этой же квартире поэт читал Нарбуту, Марии Петровых, Ахматовой, Шенгели, Липкину, Пастернаку, Клычкову, Тышлеру, Осмеркину своё роковое стихотворение.
Позднее поэт признается жене, что на Лубянке он испытывал настолько сильный страх, что даже пытался вскрыть себе вены лезвием бритвы «Жилетт», которую пронёс в каблуке своего ботинка.
Ещё по дороге в город Чердынь Свердловской области Осип Мандельштам рассказал жене, что всё время готовился к расстрелу. Надежда Мандельштам пишет: «Всю дорогу О. М. напряженно вслушивался и по временам, вздрогнув, сообщал мне, что катастрофа приближается, что надо быть начеку, чтобы не попасться врасплох
и успеть... <...> В своем безумии О. М. надеялся «предупредить смерть», бежать, ускользнуть и погибнуть, но не от рук тех, кто расстреливал».
Вдруг — я почувствовала это сквозь сон — все сместилось: он (О. М.) вдруг очутился в окне, а я рядом с ним. Он спустил ноги наружу, и я успела заметить, что весь он спускается вниз. Подоконник был высокий. Отчаянно вытянув руки, я уцепилась за плечи пиджака. Он вывернулся из рукавов и рухнул вниз, и я услышала шум падения — что-то шлепнулось — и крик... Пиджак остался у меня в руках. С воплем побежала я по больничному коридору, вниз по лестнице и на улицу... За мной бросились санитарки. Мы нашли О. М. на куче земли, распаханной под клумбу. Он лежал, сжавшись в комочек. Его с руганью потащили наверх.
Тем временем Надежда Яковлевна тратила последние деньги на телеграммы с просьбой о помощи, которые благодаря брату Мандельштама — Александру Эмильевичу — были услышаны. В заявлении в ОГПУ СССР от 6 июня 1934 г. с просьбой при подтверждении психического заболевания обеспечить квалифицированный медицинский уход он писал: «Жена брата, Н. Я. Мандельштам, сопровождавшая брата в ссылке, сообщила телеграммой из Чердыни, что брат психически заболел, бредит, галлюционирует, выбросился из окна второго этажа и что на месте в Чердыни медицинская помощь не обеспечена». Так, в Свердловск сначала был отправлен меморандум с требованием немедленно экспертизой психиатров проверить психическое состояние Осипа Эмильевича и оказать содействие в лечении и работе. Спустя три дня пришло дополнение: немедленно поместить в Свердловскую больницу. Как полагает журналист Эдвин Поляновский в книге «Гибель Осипа Мандельштама», такая забота была продиктована резолюцией Сталина — «изолировать, но сохранить», то есть сломать волю, заставить признаться в том, что ты виновен.
Пробыли Мандельштамы в Чердыни всего две недели. Высылку в итоге заменили на ссылку, Чердынь на Воронеж.
В конце июня врач-психиатр диагностирует у Мандельштама ослабление реактивного психоза. Но теперь Надежда, заразившаяся во время поездки сыпным тифом, оказывается в инфекционной больнице на улице Фридриха Энгельса, а в августе опять попадает туда с дизентерией. В октябре она пишет отчаянное письмо Мариэтте Шагинян: «Я всегда удивлялась живучести Мандельштама. Сейчас у меня этого чувства нет. По-моему, пора кончать. Я верю, что уже конец. Быть, может, это последствие тифа и дизентерии, но у меня больше нет сил, и я не верю, что мы вытянем».
Но это было только начало конца. После того как Пастернак в августе напишет начальнику Отдела культуры и пропаганды ленинизма ЦК ВКП (б) и попросит дать Мандельштаму возможность заниматься литературным трудом, Осип Эмильевич будет работать в местном журнале «Подъём» и получать скромный заработок, в какой-то момент даже задумается издать книгу «О старом и новом Воронеже», но ни на минут не забудет, что он в этом городе — ссыльный.
Кинотеатр на проспекте Революции
Я должен жить, дыша и большевея
И перед смертью хорошея —
Ещё побыть и поиграть с людьми!
Но, после такого воодушевления, уже 2 августа 1935 года он говорит: «Я опять стою у этого распутья. Меня не принимает советская действительность. <…> Я трижды наблудил: написал подхалимские стихи, которые бодрые, мутные и пустые. Это ода без достаточного повода к тому. “Ах! Ах!” – и только; написал рецензии – под давлением и на нелепые темы, и написал очерк. Я гадок себе. Во мне поднимается все мерзкое из глубины души. Меня голодом заставили быть оппортунистом. Я написал горсточку настоящих стихов и из-за приспособленчества сорвал голос на последнем. Это начало большой пустоты».
А как пишет П. Нерлер в статье «Поэт и медицина: болезни и симуляции», на стыке октября и ноября 1935 года Осип Эмильевич и вовсе надорвался и заболел дизентерией. Однако, 29 октября Надежда Яковлевна также пишет, что «Ося как ангел – весел, бодр и собирается ехать в Москву» и «последние дни мечтает о болезни и скуляще-плаксивым голосом пищит: “Наденька, дай мне бюллетень”». Рудаков, близкий знакомый Осипа Мандельштама, интерпретировал это как симуляцию, а саму тягу к болезням – как желание «жить льготами». П. Нерлер же утверждает, что Мандельштам, рвался на юг, в Крым, поэтому и начал активно посещать врачей, в особенности психиатра, диагностировавшему, к огорчению поэта, «всего лишь» истощение нервной системы.
11 февраля из Литфонда Мандельштамам приходит телеграмма: «Забронирована путёвка в Старый Крым», однако, Надежда Яковлевна заболевает, а 7 мая ещё и у Осипа Эмильевича случается сердечный приступ.
После тяжёлой осени наступает плодотворный декабрь, когда в творческом подъёме Мандельштам пишет вторую «Воронежскую тетрадь». Однако здоровье его только ухудшается. 12 декабря 1936 года он пишет отцу: «Я пишу стихи. Очень упорно. Сильно и здорово. <…> Положение наше — просто дрянь. Здоровье такое, что в 45 лет я узнал прелести 85-летнего возраста».
В январе 1937 года в письме к неустановленному адресату он уже возмущается: «Я не понимаю, почему моя высылка в конце третьего, и последнего, года перерастает в осуждение на голод и бездомность. <…> ...в Воронеже, на глазах у множества пассивных свидетелей я выпадаю из всяких социальных рамок и являюсь уже не высланным гражданином, но человеком-призраком, гибель которого санкционирована всеобщей пассивностью». Осип Эмильевич, тяжко и неизлечимо больной, лишённый всякой возможности лечиться, как писала Надежда Мандельштам, «с верёвкой на шее», доходит до последней черты и на фоне поэтической сталинианы, пытаясь переломить свою судьбу, сочиняет оду Сталину, которая производит на свет в высшей степени двойственное впечатление. Русский поэт В. Гандельсман обнаруживает в ней «что-то жутковатое от гремучей смеси поэзии и неправды».
Ода
— панегирик или ирония?
Когда б я уголь взял для высшей похвалы —
Для радости рисунка непреложной,—
Я б воздух расчертил на хитрые углы
И осторожно и тревожно. (1)
Чтоб настоящее в чертах отозвалось,
В искусстве с дерзостью гранича,
Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось,
Ста сорока народов чтя обычай. (2)
Я б поднял брови малый уголок
И поднял вновь и разрешил иначе:
Знать, Прометей раздул свой уголек, —
Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу! (8)
1 — Жучкова А. В.: эпитеты, атрибутирующие Сталина, обладают ярко выраженной отрицательной коннотацией: хитрые, тревожно, гремучие, жадный, хищный, хмурый, мучительно;
2 — Жучкова А. В.: искажение фразеологизма «сдвинуть горы» приводит к абсурдному образу раздвинутой, т.е. разрушенной, горы. Он (Сталин), в соответствии с мифологической традицией, приобретает черты культурного героя, символизирующего новое жизнеустройство.Я б несколько гремучих линий взял,
Все моложавое его тысячелетье,
И мужество улыбкою связал
И развязал в ненапряженном свете,
И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
Какого не скажу, то выраженье, близясь
К которому, к нему,— вдруг узнаешь отца
И задыхаешься (3), почуяв мира близость.
И я хочу благодарить холмы,
Что эту кость и эту кисть развили: (4)
Он родился в горах и горечь (5) знал тюрьмы.
Хочу назвать его — не Сталин, — Джугашвили! (6)
3 — Жучкова А. В.: предикат «задыхаешься» контекстуально окружен глаголами взял, связал, свесился, что в корне меняет смысл строки;
4 — Намёк на физический недостаток Сталина;
5 — Жучкова А. В.: ряды анаграмматического удвоения: кость-кисть, горы-горечь, трибуна-бугры, горы-голов, согласно В.Я. Проппу, — один из вариантов насмешливой комичности;
6 — Калашников С. Б.: намеренное упоминание Мандельштамом настоящей фамилии Сталина — Джугашвили, как напоминание о земном, а отнюдь не божественном происхождении властителя, что в контексте близнечного мифа позволяет идентифицировать «кремлевского горца» не в качестве небесного светлого близнеца, а земного, темного и смертного, рожденного от человека — «сына осетина».
Художник, береги и охраняй бойца:
В рост окружи его сырым и синим бором
Вниманья влажного. Не огорчить отца
Недобрым образом иль мыслей недобором,
Художник, помоги тому, кто весь с тобой,
Кто мыслит, чувствует и строит (7).
Не я и не другой — ему народ родной —
Народ-Гомер хвалу утроит.
Художник, береги и охраняй бойца: (8)
Лес человечества за ним поет, густея,
Само грядущее — дружина мудреца
И слушает его все чаще, все смелее.
7 — Калашников С. Б.: Сталин «мыслит, чувствует и строит», т. е. выполняет созидательную космогоническую функцию, поэтому и заслуживает эпического увековечения «народом-Гомером»;
8 — Калашников С. Б.: этот троекратный повтор как раз и интерпретируется исследователями как некое самопринуждение лирического героя в попытке оправдаться перед властью и, возможно, заслужить таким способом право на прощение. Однако в категориях близнечного мифа и национальной парадигмы «властитель – поэт» он приобретает совершенно противоположный смысл: единство поэзии и власти обеспечивает синергетический эффект удвоения блага.
Он свесился с трибуны, как с горы, (9)
В бугры голов. Должник сильнее иска,
Могучие глаза решительно добры,
Густая бровь кому-то светит близко,
И я хотел бы стрелкой указать
На твердость рта — отца речей упрямых,
Лепное, сложное, крутое веко — знать,
Работает из миллиона рамок.
Весь — откровенность, весь — признанья медь,
И зоркий слух, не терпящий сурдинки,
На всех готовых жить и умереть
Бегут, играя, хмурые морщинки.
8 — Калашников С. Б.: глагол «свесился», с одной стороны, в буквальном смысле передает положение тела вождя, вещающего с трибуны, а с другой — Прометея, прикованного к скале и висящего на цепях.
Сжимая уголек, в котором все сошлось,
Рукою жадною одно лишь сходство клича,
Рукою хищною — ловить лишь сходства ось —
Я уголь искрошу, ища его обличья.
Я у него учусь, не для себя учась.
Я у него учусь — к себе не знать пощады,
Несчастья скроют ли большого плана часть,
Я разыщу его в случайностях их чада…
Пусть недостоин я еще иметь друзей,
Пусть не насыщен я и желчью и слезами,
Он все мне чудится в шинели, в картузе,
На чудной площади с счастливыми глазами.
Глазами Сталина раздвинута гора
И вдаль прищурилась равнина.
Как море без морщин, как завтра из вчера —
До солнца борозды от плуга-исполина.
Он улыбается улыбкою жнеца (10)
Рукопожатий в разговоре,
Который начался и длится без конца
На шестиклятвенном просторе.
И каждое гумно и каждая копна
Сильна, убориста, умна (11) — добро живое —
Чудо народное! Да будет жизнь крупна.
Ворочается счастье стержневое.
10 — Жучкова А. В.: страшноватая улыбка, если сопоставить фольклорную метафору жатвы как кровавого боя и количество жертв сталинских репрессий;
11 — Калашников С. Б.: мотив Страшного суда, устремленного из «вчера» в «завтра».
И шестикратно я в сознаньи берегу,
Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы,
Его огромный путь — через тайгу
И ленинский октябрь — до выполненной клятвы.
Уходят вдаль людских голов бугры: (12)
Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят,
Но в книгах ласковых и в играх детворы
Воскресну я сказать, что солнце светит.
Правдивей правды нет, чем искренность бойца:
Для чести и любви, для доблести и стали
Есть имя славное для сжатых губ чтеца —
Его мы слышали и мы его застали.
12 — Калашников С. Б.: «бугры голов» могут быть переосмыслены и как огромное людское поле, где каждый человек — отдельный колос, а взятые вместе люди превращаются в «сильные, убористые копны».
Первоисточники:
https://cyberleninka.ru/article/n/zagadka-mandelshtamovskoy-ody?
https://magazines.gorky.media/novyi_mi/2015/3/stalinskaya-oda.html?
https://www.elibrary.ru/download/elibrary_42678589_29805276.pdf
В последние месяцы ссылки Надежда Мандельштам часто ездит в Москву прозондировать почву, а Осип Эмильевич остаётся один со своим недугом, от которого он «буквально задыхается». В письме к матери Надежды, Вере Хазиной, он пишет, что это ощущение конца и каждая минута тянется вечностью. А в письме к Корнею Чуковскому заключает, что «больше нет сил длить этот ужас», что у него «созрело твердое решение все это любыми средствами прекратить».
«После возвращения из ссылки Мандельштам один раз побывал у Пастернака в Переделкине. Лидия Гинзбург со слов Пастернака рассказывала, что они снова поссорились — Мандельштам опять упрекал Бориса Леонидовича; на сей раз в том, что тот недостаточно любит Сталина».
16 марта 1938 г. Секретарь Союза писателей Владимир Ставский пишет письмо наркому Ежову, в котором сообщает о том, что высланный Мандельштам нарушает запрет на пребывание в Москве, и просит «решить вопрос об О. Мандельштаме», прилагая заключение литературного критика Павленко о том, что «Мандельштам не поэт, а версификатор, холодный, головной составитель рифмованных произведений». И не случайно в марте, когда в Москве проходит Третий Московский процесс, Литфонд выделяет Мандельштамам путёвку в профсоюзную здравницу «Саматиха» — в место, откуда невозможно уехать самостоятельно, и где в нужный момент можно было бы застать их врасплох.
Ещё 8 марта Мандельштамы приезжают в «Саматиху» и их селят в отдельный дом. Несмотря на то, что неоднократные просьбы Осипа Эмильевича отвезти его в Черусти неизменно отклоняют, а молодая женщина, по подозрению Надежды Яковлевны, шпионит за ними, Мандельштам много читает, поначалу даже радуется этим внезапным переменам в своей жизни.
Вчера я схватил бубен из реквизита Дома отдыха и, потрясая им и бия в него, плясал у себя в комнате: так на меня повлияла новая обстановка. <…> Еще не знаю, что с собой делать. Как будто еще очень молод. <…> «Общественный ремонт здоровья» — значит, от меня чего-то доброго ждут, верят в меня. Этим я смущен и обрадован.
А стены проклятые тонки,
И некуда больше бежать –
А я как дурак на гребенке
Обязан кому-то играть.
Вернёмся к Мандельштаму, находившемуся опять на Лубянке. Пока его обвиняли в «антисоветской агитации и пропаганде» — преступлении, предусмотренном статьей 58–10 УК РСФСР, и пока он отрицает всяческую вину, Надежда Яковлева спасает рукописи и ждёт, когда придут и за ней.
24 июня Мандельштама обследуют и признают вменяемым.
4 августа Осипа Мандельштама на месяц переводят в московскую тюрьму Бутырки для отправки в колымский лагерь.
8 сентября спецпоезд с заключёнными из разных тюрем и Мандельштамом на борту покидает Москву. В эшелоне до Владивостока они едут месяц.
1 февраля 1939 года её посылка в пересыльный пункт НКВД вернулась в почтовое отделение «за смертью адресата». С этого дня у неё осталось только написанное, но ещё неотправленное письмо: «Ося, родной! Пишу в пространство… Это я — Надя. Где ты?»
Сохранившееся письмо Мандельштама из лагеря,
адресованное брату Александру. Получено 15 декабря 1938 г.
Некоторые из солагерников рассказывали...
лагерник
«Однажды, несмотря на крики и понукания, О. М. не сошёл с нар. В те дни мороз крепчал… Всех погнали чистить снег, и О. М. остался один. Через несколько дней его сняли с нар и увезли в больницу. Вскоре Казарновский услышал, что О.М. умер и его похоронили, вернее, бросили в яму… Хоронили, разумеется, без гробов, раздетыми, если не голыми, чтобы не пропадало добро, по нескольку человек в одну яму — покойников всегда хватало, — и каждому к ноге привязывали бирку с номерком».
лагерник
«Я потащил его к своим друзьям… И он — в водосточной канаве — читал нам (по памяти, конечно) свои стихи, написанные в последние годы и, видимо, никогда не издававшиеся. <...>
Он приходил к нам каждый день и читал, читал. А мы его просили: еще, еще. И этот щупленький, слабый, голодный, как и все мы, человек преображался: он мог читать стихи часами.
А дальше идет вторая часть — очень тягостная и горькая. Мы стали (очень быстро) замечать странности за ним: он доверительно говорил нам, что опасается смерти — администрация лагеря его хочет отравить. Тщетно мы его разубеждали — на наших глазах он сходил с ума. <...> Однажды утром я пошел искать его по зоне — мы решили повести его (хотя бы силой) в медпункт — туда он боялся идти, т. к. и там — по его словам — ему угрожала смерть от яда. Обошел всю зону — и не мог его найти. В результате расспросов удалось установить, что человека, похожего на него, находящегося в бреду, подобрали в канаве санитары и увезли в другую зону в больницу. Больше о нем мы ничего не слышали и решили, что он погиб».
Письмо к И. Г. Эренбургу
Никто не видел его мертвым. Никто не обмыл его тело. Никто не положил его в гроб. Горячечный бред лагерных мучеников не знает времени, не отличает действительности от вымысла. Рассказы этих людей не более достоверны, чем всякий рассказ о хождении по мукам. А те немногие, кто сохранился свидетелями не имели возможности проделать исследовательскую работу и на месте проанализировать все данные за и против.
Я знаю одно: человек, страдалец и мученик, где-то умер. Этим кончается всякая жизнь. Перед смертью он лежал на нарах, и вокруг него копошились другие смертники. <...> А после его смерти — или до неё? — он жил в лагерных легендах как семидесятилетний безумный старик с котелком для каши, когда-то на воле писавший стихи и потому прозванный «Поэтом». И какой-то другой старик — или это был О. М.? — жил в лагере на «Второй речке» и был зачислен в транспорт на Колыму, и многие считали его Осипом Мандельштамом, и я не знаю, кто он.
Сейчас на месте пересылки, прямо на костях невинно убиенных, выстроились высотные дома, и лишь кусочек лагерной территории, где стоял 11-й барак, ещё жив...
- Мандельштам Н. Я., Воспоминания – Москва: Изд-во ЗАО «ПРОЗАиК», 2021. – 546 с. – ISBN 978-5-91631-324-6
- Мандельштам Н. Я., Воспоминания: вторая часть – Москва: Изд-во ЗАО «ПРОЗАиК», 2021. – 546 с. – ISBN 978-5-91631-324-6
- Объединённый электронный архив Осипа Мандельштама: официальный сайт. – URL: https://mandelstam.hse.ru/archive
- Эдвин Поляновский, Гибель Осипа Мандельштама: Издательство «Гржебина», 1993 – 229 с. – ISBN 2-7204-0276-1 – URL: https://imwerden.de/pdf/polyanovsky_gibel_osipa_mandelstama_1993__ocr.pdf?ysclid=l3gdky9rp3
- Мандельштамовские чтения – Воронеж: Кварта, 2017. – с. 285
- Дутли Ральф. Век мой, зверь мой. Осип Мандельштам. Биография – URL: https://www.litmir.me/br/?b=176070&p=1&
- П. Нерлер, Осип Мандельштам и его солагерники – Москва: АСТ, 2015. – 544 с. – ISBN 978-5-17-090599-7
- П. Нерлер, Слово и «Дело» Осипа Мандельштама– Москва: Петровский парк, 2010. – 224 с. – ISBN 978-5-501473-39-9
...и вдохновителей:
- Арина ДаниелянАвтор
